![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Из цикла "Русская весна в одиночной камере"...
... На опознание Александр Васильевич пошел один. Жену не пустил. Оставил ее дома - безучастно смотревшую телевизор. Без звука. Также они и жили последнее время. Молча. Без звука...
Александру Васильевичу сказали, что тело изуродовано. И он решил, что пойдет один. Жена пусть запомнит Илюшку живым. Своего единственного сына, с которым когда-то намаялась в детстве. Тогда он болел своими странными детскими болезнями и врачи всерьез опасались, что он может умереть. Но Илья выжил в этих обшарпанных больницах с зелеными стенами. Выжил и прожил еще 17 лет...
Странно, но вначале Александр Васильевич не опознал сына. Не узнал. Потом присмотрелся и понял, что дело не в изуродованном побоями лице, а в том выражении, которое на нем застыло. Безысходность. Страх. Ненависть. И удивление. "Это просто мне кажется" - подумал тогда Александр Васильевич...
Он плохо помнил последующие несколько месяцев. Помнил, что некое толстое лицо в военной форме объясняло ему, что взаимоотношения в части были хорошие, сын повесился от неразделенной любви к какой-то девчонке, а лицо... лицо такое потому, что веревка оборвалась и он об край ванны ударился. И пальцы от этого повреждены. В органах подтвердили...
Следующие два года жена все время болела. А когда выздоравливала ходила в церковь, много молилась, очень мало ела, а во время постов просто голодала. Иногда заглядывая в ее глаза, Александру Васильевичу казалось, что она безумна...
Сам Александр Васильевич жил также как и прежде Работал в том же цеху. По пятницам выпивал. Смотрел футбол с Соломонычем, старым другом, "нормальным мужиком, хоть и евреем"... И часто тосковал по cыну, разглядывая старые фотографии, сделанные на все еще работающую японскую мыльницу...
Но где-то в его сердце с недавних пор горел и радостный огонек: "Крым-то... Крым-то ведь наш!" (с)
Александру Васильевичу сказали, что тело изуродовано. И он решил, что пойдет один. Жена пусть запомнит Илюшку живым. Своего единственного сына, с которым когда-то намаялась в детстве. Тогда он болел своими странными детскими болезнями и врачи всерьез опасались, что он может умереть. Но Илья выжил в этих обшарпанных больницах с зелеными стенами. Выжил и прожил еще 17 лет...
Странно, но вначале Александр Васильевич не опознал сына. Не узнал. Потом присмотрелся и понял, что дело не в изуродованном побоями лице, а в том выражении, которое на нем застыло. Безысходность. Страх. Ненависть. И удивление. "Это просто мне кажется" - подумал тогда Александр Васильевич...
Он плохо помнил последующие несколько месяцев. Помнил, что некое толстое лицо в военной форме объясняло ему, что взаимоотношения в части были хорошие, сын повесился от неразделенной любви к какой-то девчонке, а лицо... лицо такое потому, что веревка оборвалась и он об край ванны ударился. И пальцы от этого повреждены. В органах подтвердили...
Следующие два года жена все время болела. А когда выздоравливала ходила в церковь, много молилась, очень мало ела, а во время постов просто голодала. Иногда заглядывая в ее глаза, Александру Васильевичу казалось, что она безумна...
Сам Александр Васильевич жил также как и прежде Работал в том же цеху. По пятницам выпивал. Смотрел футбол с Соломонычем, старым другом, "нормальным мужиком, хоть и евреем"... И часто тосковал по cыну, разглядывая старые фотографии, сделанные на все еще работающую японскую мыльницу...
Но где-то в его сердце с недавних пор горел и радостный огонек: "Крым-то... Крым-то ведь наш!" (с)